Юридический адрес: 119049, Москва, Крымский вал, 8, корп. 2
Фактический адрес: 119002, Москва, пер. Сивцев Вражек, дом 43, пом. 417, 4 эт.
Тел.: +7-916-988-2231,+7-916-900-1666, +7-910-480-2124
e-mail: Адрес электронной почты защищен от спам-ботов. Для просмотра адреса в вашем браузере должен быть включен Javascript.,http://www.ais-aica.ru

Перевод сайта

ruenfrdeitptes

Новости от наших коллег

Войти

Поиск

Dernières actualités Louvre

Musée du Louvre (Paris, France) : Dernières actualités

22 октября 2020

  • La France vue du Grand Siècle
    Si les gravures de Silvestre ont été largement diffusées, ses dessins demeurent méconnus. Le musée du Louvre en conserve un ensemble exceptionnel qui sera  présenté au public pour la première fois.
  • Delacroix, le dernier combat
    Film de Laurence Thiriat Fr., 2016, 52 min Au crépuscule de sa vie, Eugène Delacroix se lance dans un chantier monumental, la réalisation de peintures murales pour la Chapelle des Saints Anges dans l’église Saint-Sulpice à Paris.
  • Imaginaires, représentations de l'Orient
    La Fondation Lilian Thuram pour l’éducation contre le racisme et le musée national Eugène-Delacroix s’associent pour construire un projet singulier d’exposition et de médiation, offrant de présenter les oeuvres de la collection du musée de manière renouvelée. Un accrochage inédit de la collection du musée, dédié à l’Orient et à ses représentations, est proposé du 11 janvier au 2 avril 2018.
  • Dans les pas d'un jardinier
    Colloque suivi d'un concert Sous la direction scientifique d’Hervé Brunon et Monique Mosser, CNRS, Centre André Chastel, Paris Le colloque s’inscrit dans le cadre de la programmation « Histoire et cultures des jardins », commencée en 2007 et conçue avec la collaboration scientifique du Centre André Chastel. Cette rencontre sera consacrée à la figure de Pascal Cribier (1953-2015), jardinier et paysagiste, qui fut notamment aux côtés de Louis Benech et François Roubaud le concepteur de la réhabilitation du jardin des Tuileries (1991-1996) et s’affirme, avec près de 180 projets réalisés à travers le monde, comme un maître d’œuvre majeur.

Встреча с Павлом Кузнецовым

В начале 1960-х годов, когда из отечественной культуры были изъяты господствующим режимом   Кандинский с Малевичем  и Есенин с Гиппиус и Мережковским, я не говорю здесь о Зощенко, Ахматовой и Цветаевой и многих других, замалчиваемые властью классики ещё жили и творили в СССР.
Но цензурным запретам того времени очень часто дозволялось работать в режиме полупроводников. Иным разрешалось публиковать переводы, но оригинальную поэзию ни, ни, иным не давали участвовать в выставках, но «комбинаты» Союза художников не часто, но давали им заказы и покупали их работы. А вакантные места классиков, доживших до этого времени с начала 1900-х годов,- теперешних классиков искусства  «серебряного века»,- занимали художники, выполнявшие требования «социалистического реализма».
Подлинные же классики  сохраняли  членство в творческих союзах, что давало им право жить и трудиться, но не как элитные мастера пластических, музыкальных, вербальных языков искусств какими они в действительности были, а как рядовые члены этих организаций. Чтобы им было на что жить, сводить концы с концами, примерно также или даже чуть лучше, чем практически большинство населения СССР, находящееся вне гулаговских зон. Впрочем, в отличие от других граждан нашей страны, члены творческих союзов имели ещё права на мастерские, дома творчества ( что-то вроде санатория для специального контингента), медобслуживание и пр.
Когда я оглядываюсь назад на события своей жизни, наверно, как и у многих, несмотря на явные закономерности и запреты в её течении, очень часто доминирует момент случайности, со временем мною воспринимаемой как закономерности Бога, закономерности высших сил, управляемых нашей жизнью.
Поэтому, я начинаю свой рассказ о встречах почти полувековой давности со слов: так получилось.
Так получилось, что первые  три года после моей свадьбы в 1961 году мы с женой отдыхали в Прибалтике, на Рижском взморье.
Это было в 1961 году. Мы, две молодые пары Елена и Михаил Киселевы, Галина и Борис Шумяцкие оказались на рижском взморье, в Пумпури, а недалеко в Дзинтари был Дом творчества художников.
На пляже мы знакомились с отдыхающими в Доме творчества художниками, встречались с ними в приморском лесу, в концертном и кино  залах. Беседовали, зарождалась «пляжная» симпатия, выявлялись общие интересы. Однако, с художниками старшего поколения мы лишь здоровались, и только Михаил Владимирович Алпатов, встречаясь с нами, задерживался на несколько секунд: они с Киселёвым были знакомы раньше.
Но уже на следующий год нам удалось заранее купить курсовки в Дом творчества «Дзинтари», дававшие нам право на завтраки, обеды и ужины в столовой этого Дома вместе со всеми отдыхающими там художниками. Теперь мы поистине стали «допущенными к столу» в глубине столовой Дома Творчества, состоящей из нескольких смежных залов..
В первом, почётном проходном зале, за большим деревянным столом сидели несколько художников  старшего поколения. Они все были примерно в том возрасте, что мы теперь, а Павел Варфоломеевич Кузнецов был лет на 10 постарше. Большинство из них отдыхали в Доме творчества с супругами. И мы, проходя мимо их стола на своё место, здоровались, и они нам дружно отвечали, видимо принимая нас за молодых художников. Ну, а кем мы ещё для них могли быть?
За этим столом сидели: Михаил Владимирович и Софья Тимофеевна Алпатовы, Павел Варфоломеевич Кузнецов и его жена - Елена Михайловна Бебутова, скульпторы Теодор Эдуардович Залькалн, Иосиф Моисеевич Чайков, Григорий Иванович Кепинов и Виктор Александрович Синайский. Кто ещё сидел за этим столом и сидел ли, я не помню.

В то время мы четверо только что закончили институты. Миша с Леной  - Московский университет, Галя – Иняз, а я Московский вечерний машиностроительный. И тогда никто из нас не имел никакого отношения к Союзу художников СССР, правда Миша, как искусствовед, знал эти имена и даже был знаком с М.В.Алпатовым. Он то нам и объяснил, с кем мы оказались под одной крышей, рассказал о масштабе и калибре этих творческих личностей.
Так мы оказались рядом с классиками отечественного изобразительного искусств и науки о нём. Мы их воспринимали с пиететом и почтением, такими, как мы впоследствии убедились, они и заслуживали.
Конечно, Миша нам много рассказывал о каждом из них, но даже без его рассказа нас поражала сосредоточенная в каждом из них благородная простота, подчеркнутое уважение к окружающим и какая то спокойная значительность, которую невозможно было не видеть.
Все они, кроме Кузнецова, были чуть выше среднего роста и несколько полноватыми, а Павел Варфоломеевич был небольшого роста и даже слегка рыхловатый. Ведь ему уже перевалило за 80.
Пятачёк, на котором проходили эти 20 дней нашей жизни, был совсем небольшой. Наши маршруты были унифицированы распорядком дня в столовой, затем морем и вечером кино или концертом.
В столовую мы приходили с пляжными принадлежностями и после завтрака шли, как правило,  купаться в Балтийском море, окруженном песчаными дюнами, поросшими сосновым лесом с грибами, черникой и голубикой. А шли мы мимо Концертного зала, где  по вечерам давали концерты  солисты российской филармонии или показывались фильмы.
Однажды, летом 1964 года, во время нашего очередного пребывания в Дзинтари уже по путёвкам ( Галина тоже случайно устроилась работать в Союз художников СССР, а Михаил работал в издательстве «Искусство»), в этом зале давал концерт Святослав Рихтер и практически весь Дом творчества на нём присутствовал.
В этот день, когда мы шли после завтрака на пляж, то услышали, что в закрытом Концертном зале кто-то регулярно повторяет одну музыкальную фразу с примерно равными интервалами. Мы поняли, что это перед концертом занимается Рихтер, и долго сидели, слушая, как он многократно повторяет одно и то же место из фортепьянного концерта Грига с незаметными нам отличиями, видимо добиваясь только ему ведомой интонации.
С концерта Святослава Рихтера мы возвращались к Дому творчества толпой, и Михаил Владимирович Алпатов спросил нас о нашем впечатлении от концерта. Слова восхищения были ему ответом, а рядом тоже в восторженном тоне говорили, идущие рядом с Софьей Тимофеевной Алпатовой Кузнецов и Бебутова.  

Павел Варфоломеевич работал ежедневно: после завтрака он шёл один или с Еленой Михайловной в дюны к морю с этюдником и подрамником с натянутым холстом, раскладной скамеечкой и устраивался писать этюд. Мы же в это время наслаждались Балтикой: загорали, купались.
А в это время Кузнецов создавал очередной этюд, где немного смешными пятнами и чёрточками, среди других купающихся и загорающих на песчаном берегу моря людей  оказывались и  мы.
Иногда, по утрам Кузнецов задерживался, чтобы натянуть холст на заранее приготовленный подрамник и это было поистине незабываемое зрелище. По-видимому, Павел Варфоломеевич в определённой мере страдал болезнью Паркинсона. Опёртый о землю подрамник с приложенным холстом, совершал круговые качания вслед за его рукой. Затем художник доставал рукой зажатый губами гвоздь, ставил его на нужное место, качание замирало, наносился резкий и точный удар по шляпке гвоздя, после чего качание и дрожание возобновлялись до установки следующего гвоздя. А через некоторое время холст был натянут на подрамник – работа была закончена.
Стараясь  не мешать художнику, мы  иногда,  незаметно, подходили ближе, и замирали, наблюдая,  как работает мастер. Нам казалось, что, гуляя, художник не расстаётся с блокнотом и карандашом. Он медленно, с лёгкой улыбкой шел по дорожке приморского леса, держа в опущенной левой руке блокнот. Вдруг он замирал, увидев что-то его заинтересовавшее, ветку, лист или севшую на ветку птичку. Рука с блокнотом поднималась на уровень груди, совершая плавные качания, в правой руке появлялся карандаш, тоже описывающий в воздухе волнообразные линии. Потом блокнот замирал, по листу проводился один или несколько точных штрихов и качания возобновлялись. Павел Варфоломеевич с улыбкой рассматривал плавающий в воздухе перед ним блокнот, немножко хитро посматривал в нашу сторону, словно говоря: «Видите, ведь могу же, и совсем неплохо». А мы восхищались казавшейся нам тогда абсолютной точностью рисунка, положенного на лист дрожащей рукой мастера.
Наблюдая за Павлом Варфоломеевичем, мы не только удовлетворяли своё любопытство. В Дзинтари было много художников и многие из них делали зарисовки. Но в отличие от них, у старого мастера это было какое-то священнодействие, которое практически всегда имело поразительный результат.
На листе создавалась удивительная целостность, как будто художник давал урок мастерства, подобно стрелку, всегда попадающему в «десятку».
Однажды, дирекция Дома творчества предложила поездку на этюды в рыболовецкий колхоз. Мы увязались за художниками, найдя свободные места в предоставленном для этого автобусе.
Нас привезли на берег, где были уходящие в море причалы, несколько перевёрнутых лодок и оставленные для просушки рыболовные сети. Наши спутники устраивались работать долго и шумно. Но первыми начали работать, словно показывая пример остальным Кузнецов и Бебутова.
Они стали писать берег моря с перевёрнутыми лодками с тёмными днищами.
Какими они были у Бебутовой, расположившейся между мужем и лодками, я не помню. А у Павла Варфоломеевича лиловые днища лодок вырастали над охрой песчаного берега, как бы убегая от стального марша волн, стремящихся вступить с ними в привычный контакт.
Кроме нас, бездельников, все наши спутники работали. На бумаге, картоне или холсте создавались марины разной убедительности и достоверности. А самыми живыми и правдивыми казались этюды Кузнецова и Бебутовой, что мы шепотом отметили, обсуждая увиденное.
В 1964 году на Кузнецком мосту в Москве состоялась большая ретроспективная выставка Заслуженного деятеля искусств РСФСР Павла Варфоломеевмча Кузнецова, отмечающая 60-летие его творческого пути.
Огромная, более сотни произведений живописи, рисунков, акварелей и иллюстраций экспозиция начиналась с ещё ученических работ первого московского периода, включала около 30-и работ дореволюционных, шедевров московских и питерских музеев (ГТГ, ГРМ) и частных собраний, множество работ из мастерской Мастера. На обложку небольшого каталога, выпущенного к выставке художник поместил свой рисунок- на желтый лист обложки он положил черно-белый рисунок - головку туркменской девушки из своей серии рисунков «Туркестан». Этот же рисунок был напечатан на бледно жёлтом фоне и на афише, приглашающей на выставку.
Мне удалось достать афишу. Её тексты меня раздражали и я вырезал кузнецовский  рисунок, одел его в бледно серое, теперь слегка желтоватое паспарту, окантовал его и повесил в комнате, где мы тогда жили. Вот уже скоро полвека шедевр П.В.Кузнецова висит на стене у меня дома, радуя меня и моих близких своим совершенством и изысканностью. И я не жалею, что повседневная суета тогда не позволила мне напроситься к Павлу Варфоломеевичу и взять автограф на его рисунке. Я знаю, что от этого он может быть и стал дороже, но лучше не стал, ибо, как мне кажется, что это невозможно.

Тогда в первой половине 1960-х годов я не знал, что для меня это были первые уроки моей будущей профессии, которой я отдался через три десятилетия после описанного здесь посвящения меня в неё, в том числе и кузнецовского посвящения.
Чудо сотворения на твоих глазах другого параллельного мира, и видимая через целостность изображения запечатлённая художником красота, стали  одной из многих инъекций, которые определили мой переход из технологии машиностроения, которой я посвятил около 30 лет своей жизни, в искусствознание, где я тружусь последние 20 лет в Ассоциации искусствоведов. Если не считать почти такого же времени совмещения мной этих далёких друг от друга специальностей.
А начало моей любви к пластическим искусствам и, главным образом к живописи, если не считать обалдения ещё в середине 1950-х годов от  шедевров Дрезденской галереи и «Писем Ван Гога», было заложено на берегу Балтики, в значительной мере Павлом Варфоломеевичем Кузнецовым, о чем я здесь и написал.

   
 март 2011 года                                                                
Борис Шумяцкий