Юридический адрес: 119049, Москва, Крымский вал, 8, корп. 2
Фактический адрес: 119002, Москва, пер. Сивцев Вражек, дом 43, пом. 417, 4 эт.
Тел.: +7-916-988-2231,+7-916-900-1666, +7-910-480-2124
e-mail: Адрес электронной почты защищен от спам-ботов. Для просмотра адреса в вашем браузере должен быть включен Javascript.,http://www.ais-aica.ru

Перевод сайта

ruenfrdeitptes

Новости от наших коллег

Информация с листа рассылки

Войти

Поиск

Dernières actualités Louvre

Musée du Louvre (Paris, France) : Dernières actualités

28 сентября 2020

  • La France vue du Grand Siècle
    Si les gravures de Silvestre ont été largement diffusées, ses dessins demeurent méconnus. Le musée du Louvre en conserve un ensemble exceptionnel qui sera  présenté au public pour la première fois.
  • Delacroix, le dernier combat
    Film de Laurence Thiriat Fr., 2016, 52 min Au crépuscule de sa vie, Eugène Delacroix se lance dans un chantier monumental, la réalisation de peintures murales pour la Chapelle des Saints Anges dans l’église Saint-Sulpice à Paris.
  • Imaginaires, représentations de l'Orient
    La Fondation Lilian Thuram pour l’éducation contre le racisme et le musée national Eugène-Delacroix s’associent pour construire un projet singulier d’exposition et de médiation, offrant de présenter les oeuvres de la collection du musée de manière renouvelée. Un accrochage inédit de la collection du musée, dédié à l’Orient et à ses représentations, est proposé du 11 janvier au 2 avril 2018.
  • Dans les pas d'un jardinier
    Colloque suivi d'un concert Sous la direction scientifique d’Hervé Brunon et Monique Mosser, CNRS, Centre André Chastel, Paris Le colloque s’inscrit dans le cadre de la programmation « Histoire et cultures des jardins », commencée en 2007 et conçue avec la collaboration scientifique du Centre André Chastel. Cette rencontre sera consacrée à la figure de Pascal Cribier (1953-2015), jardinier et paysagiste, qui fut notamment aux côtés de Louis Benech et François Roubaud le concepteur de la réhabilitation du jardin des Tuileries (1991-1996) et s’affirme, avec près de 180 projets réalisés à travers le monde, comme un maître d’œuvre majeur.

Российский фонд культур, ГосНИИ реставрации, Ассоциация искусствоведов
приглашает Вас принять участие в вечере,посвященном 90-летию со дня рождения
выдающегося музейного работника Василия Алексеевича Пушкарева.

Вечер состоится 20 апреля 2005 года в 18 часов в актовом зале Российского фонда культуры
(Гоголевский бульвар, 6, рядом с метро «Кропоткинская»)

О Василии Алексеевиче Пушкареве
Русский музей в Ленинграде - уни­кальная сокровищница искусства. Это университет, который должен пройти каждый, всерьез занимающийся искусст­вом. В студенческие годы, обучаясь в Москве, па практику я часто ездил в Ле­нинград, в Русский музей, или, как тогда говорили в художественных кругах, «к Пушкареву* - по имени директора му­зея. Звучало это примерно так же, как «в Москву, в галерею Третьякова». Почему «к Третьякову» - понятно. Павел Михай­лович свою галерею сам создавал, а Васи­лий Алексеевич Пушкарев начал руково­дить готовым музеем. Но сделал он для процветания его ничуть не меньше, чем известный коллекционер и меценат.

Мне запомнилась в первое посещение Русского музея атмосфера, царившая в приемной директора. Его кабинет был от­крыт для всех. Никакой таблички с опре­деленными часами приема на двери не висело, и академики, и смотрительницы залов принимались директором в поряд­ке живой очереди. Пушкарев никогда не прерывал посетителя, давая ему выска­заться до конца. Мягкотелым его назвать было нельзя - отругать мог так, что впору подавать заявление об уходе. Но не пода­вали, знали, что ругает за дело. Уходили малодушные, ищущие более легких путей.

Затаив дыхание, мы наблюдали, как Пушкарев проходил по залам музея. Чув­ствовалось, что идет хозяин, заботливый, строгий, волнующийся. Взгляд его заме­чал любую мелочь, он знал «в лицо» каж­дый из многотысячных экспонатов. Шес­тидесятые годы были золотым временем для нас, занимавшихся изучением древ­нерусского искусства. Экспедиции в по­исках древних памятников отправлялись в Карелию, Псков, Каргополь, Архан­гельск. И лучшие находки принадлежали специальным группам Русского музея, которые формировались по инициативеВ. А. Пушкарева. В музее тогда работали первоклассные специалисты по древне­русскому искусству, великолепные реста­враторы, оставившие после себя не толь­ко вновь открытые шедевры, но и спо­собных учеников. Запасники музея были доступны для всех искусствоведов, но приоритет в изучении коллекции сохра­нялся за его сотрудниками. Директор считал, что музейную вещь в свет выпус­кать должны они, и первые публикации были за ними. Они писали статьи, моно­графии, составляли каталоги, и, как пра­вило, исследования эти вносили много нового в историю искусства. Такие вы­ставки тех лет, как «Итоги экспедиций по выявлению и собиранию произведений древнерусского искусства, «Живопись древнего Новгорода и его земель», «Дио­нисий и искусство Москвы XV - XVI сто­летий», стали заметными событиями в современной художественной жизни. Русский музей на наших глазах превра­щался в крупнейший центр по изучению отечественной  культуры.

Первый раз я увидел Василия Алексе­евича Пушкарева в Москве, на Кропот­кинской улице. Он шел под руку с одной из наших пречистенских старожилок. Мой спутник, хорошо знавший Пушкаре­ва, спросил его шутливо, глазами показы­вая па старушку: «Врубель?» Тот коротко ответил; «Рокотов». Приятель, улыбнув­шись, сказал, что скоро в Русском музее появится рокотовский портрет. Пушка­рев дни и недели проводил у частных владельцев, убеждая их в том, что произ­ведения искусства должны храниться в музее. Ведь деньги не для всех коллекцио­неров решающий фактор. Важнее знать, что вещи попадут в надежные руки. Рук, более надежных, чем пушкаревские, не надо было и искать.

...Наша реставрационная бригада за­кончила реставрацию шестнадцати порт­ретов неизвестного дотоле русского ху­дожника XVIII века Григория Островского, привезенных из Солигалича. Портреты висели на стенах моей мастерской, о них уже появились публикации, но выставка только начинала готовиться. Раздавались и голоса скептиков, не веривших в художе­ственную ценность находки. Хорошо по­мню тот морозный день, когда на пороге мастерской появился художник Алексей Соколов и вместе с ним - Пушкарев. Между ними состоялся такой диалог:

- Островского пришли покупать, Василий Алексеевич? - спросил я.

- Ну что вы! Я не купец, просто пришел посмотреть. Говорят, портреты интересные...
    - Пушкарев стал рассматривать портреты, и я внимательно следил за его лицом. По тому, как расправлялись его косматые брови и становился мягким колючий взгляд, я понял: работали не зря - открытие состоялось.

Василий Алексеевич предложил сде­лать выставку костромских портретов в Русском музее и выразил пожелание, что­бы один из них остался в постоянной экс­позиции. Он выбрал портрет Елизаветы Черевиной, "гадкого утенка", как мы ее на­зывали в процессе реставрации. Но к боль­шому сожалению, портрет в Русский музей не попал, так как вскоре ушел оттуда и сам Пушкарев. Я часто думаю о том, почему так мало отпущено нам сил и здоровья. Поче­му так рано покидают иногда свои посты такие специалисты, как Пушкарев.

Сколько выставок и открытий, подоб­ных тому, каким стало второе рождение К. Петрова-Водкина, состоялось благода­ря инициативе Пушкарева. А как верно су­мел он рассмотреть и не пропустить са­мые удачные произведения современных художников, приобретая лучшие из них для музея. Моисеенко и Коржев, Угаров и Попков, Фомин и Жилипский, Мыльни­ков и Островский - этот список можно продолжить, и к каждому из современных мастеров прикоснулись ум и сердце быв­шего директора Русского музея.
Савелий Ямщиков Из книги «Хранители вечного»

Вместо  автобиографии
Родился я в 1915 году в слободе Анастасиевка Ростовской области. Родители умерли рано. Двенадцати лет пошел впер­вые в школу. После семилетки окончил Ростовское художественное училище, где увлекся искусствоведением. В училище, как известно, все были «гениями», в том числе и я. Это означало, что мы почти ничего си­стематически не изучали и мало что знали. За знаниями потел на рабфак и одновре­менно преподавал в школе рисование и черчение. В 1938 году был принят во Все­российскую Академию художеств (Институт им. И. Е. Репина) на искусствоведческий факультет. В июне 1941 года ушел на фронт в дивизию народного ополчения. Участво­вал в боях на Ленинградском и Волховском фронтах. Был ранен. После войны вернул­ся  в  институт, закончил учебу. Потом была аспирантура, где защитил диссертацию кандидата искусствоведения. С начала 1951 года стал директором Государственного Русского музея.

Вот тут-то и началось! На протяжении 27 лет, пока меня терпели на этом месте, приходилось противостоять сначала двум комитетам РСФСР и СССР по делам ис­кусств, а потом - и двум министерствам культуры. И все-таки работать было весе­ло: каждый день ходить по острию ножа и каждый день чувствовать, что ты «преодо­леваешь», что ты живешь так, как хочешь жить. Уже в 1952 году удалось добиться специального постановления ЦК КПСС о мерах помощи Русскому музею: чуть увеличилась зарплата сотрудникам и, главное, невиданное в тех условиях,- произошло увеличение штатов более чем на 150 человек Постановление было секретным. Потом удалось перевести Русский музей в ведение Министерства культуры СССР - опять каких-то благ прибавилось. Однако когда стало возможным говорить о России, Русский музей снова перевели в РСФСР, ибо, естественно, не может же существовать Россия без Русского музея. Основными направлениями в деятельности музея стали приобретение экспонатов, главным образом советского времени, организация выставок незаслуженно полу­забытых и забытых художников, организация постоянных экспозиций всех видов русского искусства.

Приобретать надо было подлинные художественные произведения, а их, как известно, создавали «формалисты». Это Куприн, Крымов, Лентулов, Машков, Кузнецов, Кончаловский, Фаворский, Матвеев, Коненков, Шевченко и другие. За ними шли молодые «формалисты»: Дейиека, Чернышев, Чуйков, Ромадин, С. Герасимов, и даже Пластов одно время ходил в фор­малистах. Естесгвенно, я посещал мастер­ские этих и многих других художников, каждый раз увозя в Ленинград их произ­ведения. Работы совсем молодых худож­ников отыскивались на московских и ле­нинградских выставках. Пока москвичи спорили и громили формалистов на вы­ставке, посвященной 30-летию МОСХ, лучшие вещи с этой выставки оказались в Русском музее. Конечно, процесс этот не такой простой. Он требовал напряжен­ной работы, постоянных поисков, ухищ­рений, обходов, маневров. Но и результат радовал душу, поднимал творческое наст­роение коллектива музея. Более 12 тысяч произведений живописи и скульптуры пополнили коллекцию советского искус­ства, и она оказалась разнообразной, представляющей этот период лучше, чем в любом другом музее страны.

О временных выставках можно расска­зывать много. Достаточно вспомнить, что ежегодно их устраивалось от 10 до 20. Рус­ский музей своим авторитетом вернул со­ветской культуре многих полузабытых ху­дожников или утвердил значение того или иного мастера. Самым крупным событием в художественной жизни страны явилась выставка К С. Петрова-Водкина 1966 года. Творчество этого художника рассматрива­лось не только как формалистическое, но и как вредное советской культуре и совет­скому народу явление. На нее было в бук­вальном смысле паломничество не только ленинградцев, но и москвичей. Полгода Русский музей держал эту выставку в своих залах, полгода ждал, пока Третъяковская га­лерея наберется смелости и откроет ее у себя. Это нужно было для полной реабили­тации творчества выдающегося мастера. Еще более крупным событием явилось от­крытие выставки русского и советского на­тюрморта. Это был грандиозный праздник, торжество настоящей живописи. Жанр, ко­торый считался прибежищем формализ­ма, удалось реабилитировать. Как после вы­ставки Петрова-Водкина, так и после «На­тюрморта» появилась многочисленная ис­кусствоведческая литература о них.

Живопись и скульптура в Русском му­зее показывались начиная с Древней Руси и кончая современным искусством. При­кладное искусство - в том же многообра­зии. Всего постоянные экспозиции зани­мали 1б4 зала, а теперь лишь 26. Русский музей завоевавший мировую извест­ность, сейчас влачит жалкое существова­ние захудалой галереи. И так я пережил на посту директора Русского музея эпоху Сталина, «великое десятилетие» Хрущева и «благоденствие» брежневского време­ни. Несмотря на различия этих исторических эпох, в них было и нечто общее. Существовала и исправно действовала три­ада правил: инициатива наказуема, за са­мостоятельность надо платить и если ид­ти правильной дорогой в обход, то мож­но кое-что сделать.

То, что инициатива наказуема, я чувст­вовал ежедневно. Часто вызывали меня «на ковер» в Ленинградские горком и об­ком партии, в оба министерства культуры; до сих пор я имею выговоры от минис­терств культуры, по они не мешают мне жить. В свое время я привык к наказуемо­сти инициативы, и у меня выработался условный рефлекс: стоило только услы­шать звонок от какого-либо вышестояще­го начальства, я безошибочно догадывал­ся, за что будет взбучка, какие брать «оп­равдательные» документы и какой такти­ки придерживаться.

За самостоятельность я платил мизер­ностью своей зарплаты. Oнa всегда была у меня по крайней мере в два раза меньше, нежели у директора Третьяковской гале­реи. А вот насчет правильной дороги, тут уж извините, я всегда шел правильной до­рогой, и никто не смог сбить меня с этого пути. Я был счастлив, я попал на свое место, работал с интересом и напряжением так долго! За четверть века музей был приведен в определенный порядок, его коллекции увеличились па 120 тысяч экспонатов. Экспедиционные привозы дали музею 14 тысяч произведений на­родного искусства и 500 первоклассных икон.

А из-за границы мне удалось привез­ти, помимо архивов, не менее 1500 про­изведений Ларионова, Гончаровой, Бакс­та, Серова, Добужинского, Анненкова и других художников. Конечно, после тако­го долготерпения меня «ушли по собст­венному желанию». Эта форма избавле­ния от неугодных была разработана иде­ально. Сначала организовывался «ком­промат», а потом «великодушно» отпуска­ли. Это было уже время, когда качества ру­ководителя учреждения расценивались по «личной преданности» вышестоящему партийному начальству.

Василий Пушкарев Февраль 1990 г.